Сэр Джон Фальстаф и Дон Кихот (Кржижановский)

Free texts and images.
Jump to: navigation, search
Сэр Джон Фальстаф и Дон Кихот
автор Сигизмунд Доминикович Кржижановский
Комментарии Вадима Перельмутера.


1

10 января 1860 года Тургенев прочёл лекцию: «Гамлет и Дон Кихот». В первых абзацах записи этой лекции он говорит о совпадении во времени появления в свет трагедии Шекспира и романа Сервантеса. В дальнейшем вся сила аргументации Тургенева направлена на то, чтобы показать: в образах Дон Кихота и Гамлета «воплощены две коренные, противоположные особенности человеческой природы — оба конца той оси, на которой она вертится. Нам показалось, что все люди принадлежат более или менее к одному из этих двух типов; почти каждый из нас сбивается на Дон Кихота, либо на Гамлета. Правда, в наше время Гамлетов стало гораздо более…». Вся лекция построена на противопоставлениях. Энтузиазму испанского рыцаря противопоставлена ирония датского принца; вере — безверие; любви — эгоизм; способности действовать, выбирать — вечное качание меж «быть» и «не быть», пассивность.

Со времени высказывания И. С. Тургенева много воды утекло. И мы, празднующие сейчас 375-летний юбилей Шекспира, через несколько месяцев сможем с грустью вспомнить 80-летнюю дату со дня высказывания Тургенева.

Сам он признаёт, что «ось», на противоположных концах которой он закрепил имена Дон Кихота и Гамлета, «вертится», сам согласился, что в наше время, то есть в 60-е годы, количество Гамлетов по всей России, до Щигровского уезда включительно[1], растёт за счёт образа-антипода. Но с тех пор многое самым радикальным образом изменилось в нашей жизни: и наши критики, и наши крупнейшие актёры рассматривают образ Гамлета совершенно в ином плане. О новой трактовке советским театром образа Гамлета писалось достаточно много[2], чтобы возвращаться к этой теме. Важно одно: его кандидатуру в антиподы Дон Кихоту надо снять и место по одну сторону тургеневской «оси» освободить.

Для кого?

 

2

«Рыцарю Печального Образа» нельзя противопоставить образ датского принца, слова семи монологов которого печальнее самой печали. Но закон ассоциаций по контрасту с совершенной необходимостью даёт сознанию фигуру, рождённую по времени почти что год в год, пространственно — почти что рядом, тут же, через пролив. Я говорю о сэре Джоне Фальстафе, главном участнике одной комедии и персонаже двух хроник великого драматурга («Генрих IV», ч. I и II), который и в третьей хронике, о Генрихе V, отдаёт целую сцену воспоминанию о рыцаре «весёлого образа», собутыльнике принцев и нищих, собеседнике венценосцев и голытьбы, «толстом Джеке».

Уже чисто внешнее сопоставление рыцаря Ламанчи, блюдущего «священные традиции» копья и шпаги, и рыцаря большой дороги, что из Лондона в Гадсхилл, бросившего всякого рода традиции в «мусорное ведро», даёт уже некоторый результат для литературоведов.

Дон Кихот тощ, как его копьё, состязается в худобе с своей кобылой Россинантой[3]. Сэр Фальстаф уже много лет не видал своих колен, заслонённых выпяченным брюхом. Дон Кихот постится целыми неделями и славит имя избранной дамы; сэр Фальстаф съедает каждый день по нескольку каплунов и не представляет себе, как это можно начать своё утро без «утреннего глотка хереса» и закончить его среди нераскупоренных бутылок. Имена дам, с которыми встречается рыцарь «весёлого образа», вызывают не столько славословие, сколько ругань и целый каскад искристых шуток.

Сэра Джона хватает на то, чтобы ввести во вторую часть цикла шекспировских хроник то, что Энгельс называет «фальстафовским фоном», заменить чёрную подкладку ночи светом восходящего дня.

Дон Кихот то и дело перебирает чётки. Фальстаф, как только возникает речь о славословии, обнажает свои крепкие волчьи зубы улыбкой:

«Одышка всегда мне мешала бормотать псалмы».

За ламанчским рыцарем трусит на своём ослике Санчо-Панса. Только он один. За Фальстафом идёт многочисленная и пёстрая свита: принцы и потаскушки, капралы и судьи, мальчики и старцы, зажиточные олдермены и пропившиеся пьяницы.

Но всё это только поверхность, только движение мыслей по касательной. Пройдём по радиусу к центру антитезы.

 

3

Сэр Джон умер «позднее полуночи и ранее часу, как раз меж отливом и приливом» («Генрих V», II, 3).

История тоже знает свои отливы и приливы. Дон Кихот выражает собой отлив феодализма; сэр Фальстаф отмечает прилив новой, приливающей в жизнь силы, власти буржуазии. Железный аршин побеждает стальную шпагу, золотые пистоли — заряженные свинцом пистолеты, запертые на висячие эамки товарные склады — крепостные стены и их подъёмные мосты.

Рыцарь Дон Кихот погружён в чтение полуистлевших книг[4]. Он не знает, что на место их припли прошитые шнурами и запечатанные сургучными печатями конторские книги, в которых отмечены поединки не копий, а цифр. Дон Кихот готов потрясать копьём, сражаясь во имя старых феодальных лозунгов и девизов. Он готов вызвать на битву не только людей, но даже и львов, требовать для этого поднять решётку львиной клетки. Однако «царь зверей» презрительно и равнодушно поворачивается к копью рыцаря своим хвостом и не желает соблаговолить принять бой. Дон Кихот — типичный образ отливной волны истории. Именно поэтому он смешон, как смешно всё, отстающее от жизни, плетущееся в хвосте событий.

Сэр Джон Фальстаф не молод. Но он любит общество молодёжи, нового поколения. Нападая в одну из тёмных ночей на безоружных купцов с их товаром, он кричит: «Дайте дорогу и молодёжи». Живёт сэр Джон в эпоху создания первых английских колоний. В течение двух десятков лет конца XVI века число меняльных лавок, экспортных контор и по найму матросов увеличилось в четыре или пять раз. Английский флаг вьётся на самых отдалённых меридианах мира. Драматург Шекспир любит сравнивать, устами своего Пролога, помост сцены с палубой корабля[5], а в день представлений особая мачта его театра подымает над городом пёстрый вымпел. Сэр Джон не умеет ещё отсчитывать на костяшках счётов золотых монет, но он давно уже бросил подсчитывать молитвы на бусинах чёток. Дон Кихот думает лишь о том, как отдавать то, что у него есть,— удар меча, силу, самую жизнь; Фальстаф занят только тем, как брать всё, до чего могут дотянуться его жирные пальцы. 0н живёт во времена торгового капитала, когда мерилом жизни является кошелёк, туго завязанный на шнурки и распухший от спрятанных в нём монет. Что можно продать? Что включено в длинный реестр рынка? Всё. Прежде всего, своё сэрство, титул, которым приторговывает зажиточная хозяйка гостиницы (побочное занятие — сводня) миссис Куикли; затем — «честь», эту «надпись на могиле» («Генрих IV», ч. I, V, 1); можно, кстати, продать и серебряные кубки той же Куикли — «ведь пить из стеклянных бокалов, пожалуй, приятнее».

Уносимый отливом времён Дон Кихот хватается за эфес своей шпаги, но сэр Джон в высокой степени презирает стальные аргументы клинков. Он готов сразиться с рыцарем Горячая Шпора (Хотспер)[6], вонзить в него, как некоторый именной знак победы, свою шпагу, но только после того, как Хотспер уже убит. Встретившись в битве с принцем Генри, Фальстаф в ответ на просьбу одолжить ему пистолет вытаскивает из кобуры непочатую бутылку хереса.

Тщетно Рыцарь Печального Образа, прикрывшись щитом своих дедов, бросается на цирульника, орудующего вместо щита своим цирульничьим медным тазом. Времена щитов прошли, цирульники стали нужнее рыцарей. Незачем ставить, как это описывает легенда того века, на ровном сухом месте мост, как это сделал один из французских рыцарей, требовавший, чтобы все подымающиеся на его мост, ничего не соединяющиий, платили откуп или сражались с ним. Купеческие обозы купеческой торговой эпохи просто объезжали нелепое и ничему уже не способное воспрепятствовать препятствие.

Надо было, как требовало время, накапливать, приобретать, наращивать проценты на проценты, и сэр Джон хорошо знал, что говорит, когда острил: «Я и в весе моего тела, во всём люблю приобретать, накапливать, а не терять» («Виндзорские насмешницы», I, 3).

 

4

К. Маркс, характеризуя социально-экономический строй века, когда писали Сервантес и Шекспир, когда были написаны Дон Кихот и сэр Фальстаф, несколько раз ссылается на афоризмы Фальстафа[7] и ни разу не ссылается на речения Дон Кихота. Фальстаф кое-что понимает в том, в какую сторону катятся червонцы. Рыцарь Печального Образа не понимает этого и понять не хочет. Одному путь в страну реальных вещей, взвешенных на весах и исчисленных в числах, другому — в фантастическую страну призраков и снов, которым настала пора отсниться и уступить своё место яви.

Вопрос об участии великого создателя образов Шекспира в мышлении величайшего создателя философских и экономических формул К. Маркса требует от нас большой и сосредоточенной работы. В нашем литературном обиходе имеется монография М. Нечкиной и полемизирующая с ней статья Т. Джаксона («International Literature», 1936, № 2; там же имеется и моя вводная статья к спорящим работам)[8]. Было бы легкомысленно пройти мимо вопроса о том, какое место на книжной полке Маркса эанимали книги драматурга. И я берегу эту тему пока в своих черновиках.

Дон Кихот бьётся за иллюзии, за сны против яви. Сэр Фальстаф ни за что не бьётся, он знает, что пробуждение всегда побеждает сон, что не тени, как бы ни прекрасны были они в своём силуэтном контуре, отбрасывают вещи, а вещи отбрасывают тень.

Испанский рыцарь бьётся с мельницами, принимая их эа великанов, сторожит своё собственное оружие, пробует скакать на деревянном коне, принимая его за неутомимого бегуна, швыряет жизнь к ногам рябой скотницы Альдонсы. Иллюзии Фальстаф противопоставляет иронию, теням — реальные, доступные мере и весу вещи, бесконечности — конечность.

Рыцарь Печального Образа, отправляя своего Санчо на губернаторство, даёт ему ряд чрезвычайно серьёзных, проникнутых феодальной моралью заветов. Он требует, чтобы Санчо перестал говорить народными пословицами и заучил чопорные параграфы законодателя. Однако ни учитель, ни ученик не знают, что всё это, как им кажется, серьёзное предприятие происходит на ярком и насмешливом «фальстафовском фоне», что оба они, приготовившиеся «править»,— лишь марионетки в руках весёлых кукольников, дёргающих их за верёвки. Сэр Джон тоже учит собутыльничающего с ним наследника престола, как прикреплять незаметные нити к сердцам его будущих подданных. Он предлагает отбросить все схоластические правила и судейские крючки, а на помощь себе и юному другу зовёт пёстрый рой прекрасных народных пословиц и весёлых песен. Принц Галь умеет отделять вино от осадка, пену от накипи, и как раз в середине хроник он говорит, обращаясь к зрителю, что сумеет взять себе то, что нужно, отбросив «остальное». Остальным оказывается сам Фальстаф. Он просчитался. Он слишком рано запродал, по старой привычке продавать, своё блестящее будущее мистеру Сайленсу. Он забыл, что ему уже за шестьдесят и что слишком поздно кричать: «Эй, вы там, дорогу молодёжи!»

Дон Кихот снаряжал своего верного Санчо Пансу править «островом на суше» — Баратарией; сэр Фальстаф учит своего иронизирующего над иронией старика принца Галя править «островом в морях» — Британией.

Если мы станем просматривать портреты «властителей жизни» Европы конца XVI — начала XVII века, мы увидим, что, как ни различны художники, аксессуарная часть портрета буржуа того времени всегда почти даёт лишь незначительное отклонение от одного и того же типа. Обычно позади модели, одетой в бархатную шапочку и в бархатную же куртку, всю в тугих складках, с тяжёлой золотой цепью и медальоном, свешивающимся из-под крахмала воротника, с длинными, паучьи тонкими пальцами, унизанными драгоценными перстнями, видим позади фигуры ряд тиснёных золотом книг, иногда бронзовые песочные часы на верхней полке; впереди — весы, развёрнутый пергамент с печатью на шнуре, античная статуэтка и горсть разбросанных по сукну стола, отделяющего зрителя от модели, червонцев.

Особенность восприятия жизни эпохи, в которой участвовали писатели Сервантес и Шекспир,— это вещность, чувственное ощущение вот этих конечных, одетых в солнечные блики вещей. Все призраки средневековья прогнаны вон «стрелами Феба». Жизнь — это то, что осязаемо, видимо и слышимо на слух. Самая эстетика этих времён — это не эстетика католических легенд, отворачивающихся от жизни «житий», нет,— это эстетика прекрасных вещей, этих вещей, радующих этого человека.

 

5

Я вижу, как с каждой строкой тема о Фальстафе и Дон Кихоте всё ширится и требует включения новых и новых образов и аргументов. Им тесно в «подвале» газеты. Но пока что потерпим, моя тема!

Врачи, когда не хотят оскорбить чувство близких умирающих людей, говорят: «летальный исход», то есть путешествие через Лету, из бытия в небытие. Оказывается (каких только поэтик нет на этом свете!), существует и медицинская поэтика.

Рыцарь Печального 0браза и рыцарь «весёлого образа» умирают ни печально, ни весело. По воле их авторов, они уходят из жизни одинаково покорно, оба с сознанием совершённого ими или той частью человечества, которая читает книги, долга.

Пьянице и грешнику, виновному перед всеми десятью заповедями церкви, Фальстафу, умирая, не приходит и в голову раскаяться хотя бы в одном из совершённых им грехов. Чувствуя приближение конца, он, как рассказывает верная миссис Куикли, одёргивает рубаху, играет цветами и улыбается, глядя на концы своих толстых пальцев. Нос его заострился, как кончик пера (внезапно возникшая общая черта с его антиподом), он бормочет о зелёных полях и просторах своей родины, умирает неслышно, не ответив на последний вопрос: «Чего вы ещё хотите, сэр Джон» («Генрих V», II, 3).

Дон Кихот, безгрешный рыцарь, умирая на своей нищенской кровати, перечёркивает все свои добродетели:

«Бредни — всё то, что было до сих пор, и поистине гибельные для меня призраки… Я чувствую, синьоры, что смерть моя — вот она; перестанем шутить, ибо в такую минуту не пристало человеку шутить со своей бессмертной душой…» («Дон Кихот», т. II, гл. 74).

Вот и вся сцена об истории двух рыцарей, «весёлого» и Печального Образа; один ушёл отливом веков, другого прибило к берегу истории приливной волной. Но ведь и отлив и прилив — только выдох и вдох единой жизни моря, которое мы в наших книгах называем «история». Не потому ли сэр Фальстаф и Дон Кихот жили по-разному, а умерли такой сходной смертью.

 

<1936>


Примечания

 

 

  1. …до Щигровского уезда включительно…— «Гамлет Щигровского уезда» И. С. Тургенева (1849).
  2. О новой трактовке советским театром образа Гамлета писалось достаточно много…— Акимов Н. «Гамлет». К постановке театра им. Вахтангова // Cоветский театр, 1932, № 3; Марков П. А. «Гамлет» в постановке Н. Акимова // Советский театр, 1932, № 7–8; Аксёнов И. А. Трагедия о Гамлете, принце датском и как она была играна актёрами театра им. Вахтангова // Советский театр, 1932, № 4.
  3. …состязается в худобе с своей кобылой Россинантой — выглядит обмолвкой, но едва ли может ею быть, ибо роман Сервантеса входит у Кржиэкановского, так сказать, в самый узкий круг «чтения и перечитывания», а Россинант и вовсе — герой одной из вставных новелл «Книжной закладки» («В защиту Россинанта»); так что скорее тут — сознательная «провокация» (или род «ретардации», о которой он пишет в других шекспировских статьях), подталкивающая на более распространённое — за предел статьи — сопоставление двух персонажей: «комплекция» Дон Кихота и Санчо Пансы (как бы «Фальстафа» при своём «Короле»), Альдонса, представляемая благородной Дульсинеей,— и миссис Куикли, «Рыцарь Печального Образа» — и «Рыцарь Большой Дороги» etc.
  4. Рыцарь Дон Кихот погружён в чтение полуистлевших книг.— Этот образ пародируется в незавершённой повести «Белая мышь» (1930-е), где барон Рене де Блуа, то и дело уединяясь в своей библиотеке, ведёт себя «по-фальстафовски», уделяя больше внимания кубку с вином, нежели чтению.
  5. Драматург Шекспир любит сравнивать, устами своего Пролога, помост сцены с палубой корабля…— Пожалуй, «любит сравнивать» — чересчур сильно: такое сравнение обнаруживается лишь в начале приписываемой Шекспиру трагикомедии «Два знатных родича» (в пер. Н. А. Холодковского — «Два знатных родственника»); пьеса впервые напечатана в 1634 г., в качестве её авторов указаны Д. Флетчер и У. Шекспир; большинство исследователей разделяют эту точку зрения — Шекспиру приписывается начало (с фрагментом-сравнением), часть III и целиком V акт.
  6. Кстати, у рыцарственного Хотспера много общих черт с Дон Кихотом. (Прим. автора.)
  7. Карл Маркс… несколько раз ссылается на афоризмы Фальстафа…— Одну такую ссылку приводит М. Нечкина в своей книге (см. следующий комментарий): «Ах, если бы аргументы были так же дёшевы, как ежевика!» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 4, с. 305).
  8. …монография М. Нечкиной и полемизирующая с ней статья Т. Джаксона («International Literature», 1936, № 2; там же имеется и моя вводная статья к спорящим работам) — такой публикации в упомянутом номере журнала (и вообще в годовом его комплекте за 1936 г.) нет,— соответственно, и «вводной статьи» Кржижановского тоже; Нечкина Милица Васильевна (1901–1985) — советский историк, академик; вероятно, под «монографией» подразумевается глава о Шекспире в её неоднократно переиздававшейся книге «Читая Маркса»; сведений о Т. Джаксоне обнаружить не удалось.


Источник:

  • Сигизмунд Кржижановский. Статьи. Заметки. Размышления о литературе и театре. Собрание сочинений. Т. 4 / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб.: «Симпозиум», 2006. 848 с. ISBN 5-89091-135-x (т. IV); ISBN 5-89091-131-7